из дневника писателя
Ночная изба. Яркие, без абажуров лампы. Белая печь. Ружье в углу. Рыбаки натягивают на себя прорезиненные желтые робы. Берут фонари. Холодный, из неба летящий дождь. За черным лесом непрерывный, глухой рев моря. Река, невидимая, студеная, пахнет опавшими лесами, близкой зимой, рыбьими косяками.
Вспыхивает свет на реке — огни, установленные на кольях невода. Сеть перегородила черный разлив. Рыбаки двигаются к неводу по черно-блестящей воде. Лодки опутаны ячеей. Люди словно попали в сеть. И вдруг черная гладь взрывается треском и громом, голубым сияющим пламенем, огненными бурунами и брызгами. Хлест хвостов. Стук костяных голов. Расплавленные плавники. Рыбаки суют руки в кипящую ртуть. Хватают скользкие, бело-голубые тела. Оглушенные рыбины падают на дно лодок, как отливки. Остывают. А рыбаки, похожие на сталеваров, с озаренными лицами, с паром у ртов — извлекают добычу, сёмгу остроносые, литые тела.
Север. Терский берег, омываемый Белым морем. Вверх по чистым рекам идет осенняя сёмга. И рыбачьи артели уходят на тони, на морские приливы — берут долгожданный улов. Тяжкий труд. Желанный. В этих рыбинах — залог их достатка, тепло в их избах, благополучие их семей, деревень.
Во времена древние пришли сюда новгородцы. Самые крепкие и отчаянные переплыли море, ухватились за кольские камни, за леса и речные кручи. Срубили избы. Брали рыбу, морского и лесного зверя, торговали с Архангельском, с Москвою, с «норвегами». Создавали здесь за века неповторимую поморскую культуру со своеобразным языком, песнями, жизненной философией, со своими шатровыми деревянными храмами, расписными прялками, точеными резными игрушками, со своею формой ладьи.
Два села — Кузомень и Варзуга, соседние, в двадцати верстах друг от друга, соперничали между собой. Не враждовали, напротив, менялись невестами, ездили в гости, сообща торили дороги, встречались бок о бок на рыбацких тонях. Но Кузомень была богаче, обильней. Купцы, причалы, двухэтажные дома. В Кузомень приходили корабли с товарами. В Кузомени была открыта первая на морском берегу школа. Кузомень — фасад Терского берега, ярмарочная, просвещенная, деятельная.
Варзуга попроще, в стороне от побережья, на синей, гремящей по порогам реке, тоже свой храм, свое обилье, но не столь яркое. Лесная, в глубинке. Признавали за Кузоменью ее превосходство, но считали себя древнее.
Судьба в этом споре распорядилась по-своему. Кузомень пала. Не от супостата, не от варяжского разорения. Иные силы отняли у богатого села его мощь. Еще старики, ставившие свои хоромы, строившие ладьи и карбасы, поработали топорами, вырубили лес за селом. И открытые ветру, вдруг ожили пески. Тронули дюны, зашевелилась заполярная пустыня. Поздно опомнились люди — оказались среди песков.
История била, колотила в этот берег, нанося удары то послабей, то покрепче. Война унесла самых здоровых, молодых мужиков. Послевоенные тяжкие годы увели из села молодежь на рудники, на заводы, на торговый и рыбный флот.
Брожу по селу, читаю следы былого цветения. Амбары сгнили и рассыпались. Превратились в труху тони по морскому берегу. Ржавеют якоря.
С Варзугой время обошлось иначе. Варзуга уцелела. И ее коснулись беды и тяготы. И ее мужчины, почти восемь десятков, не вернулись с войны. И ее молодежь мчалась прочь от клюквенных болот, нерестилищ в города, на заводы, в круговерть индустрии. Но не было сыпучих песков, изглодавших венцы. Леса стояли обильные, травы по реке сочные. Рыба ловилась, скот кормился. Да и глубинка спасала — не так искушалась молодежь видом белых, подплывавших к берегам пароходов, не так выманивалась рассказами заезжих из Мурманска и Архангельска.
Уменьшилось, потеряло несколько десятков домов село. Но стоит. Хорошо стоит. На двух берегах. Деревянные тротуары, проросшие травой. Избы добротные. Поленницы дров — как крепостные высокие стены. Топчутся овцы. Скользят в обе стороны от берега к берегу лодки с моторами. Ребятишки тащат свои ранцы в школу. Месят грязь трактора и тяжелые грузовики. Село дымит, печет хлеб, звенит бензопилами, носится по снегам на «Буранах», вытаскивает из речных вод полные невода.
Варзуга и не думает сдаваться, уходить с дедовских насиженных мест, вытаскивать свой древний корень, пробивший кольские граниты.
Существуют как бы две Варзуги, два сознания, два ощущения жизни.
Старики, те, что прожили век, отловили, отвоевали, отшумели, если поговорить с ними в избах, когда они, сдвинув очки на лоб, отложат газету, завспоминают о былом. Сетуют: молодежь уезжает. Девушкам нечего делать среди сёмужьих ловов, заготовки дров, мужской поморской работы. Иной пока нет. Покидают они село. А парни, вернувшись из армии, повертевшись, покрутившись с сетями, топорами, бульдозерами, не найдя невест, отправляются их искать за моря. Находят, да и остаются в других землях. Старики беспокоятся: неужто они — последние? Доживут в покое, в тепле, да и сойдут на нет. Унесут с собой песни, предания, имена островов, перекатов, пожней, где каждый подводный камень, каждый ключ и ручей имел свое имя. И в этом тихом смирении, стариковской усталости — целое ощущение края.
Но есть и другое сознание, другой подход. Он вообще характерен для сегодняшних сел, для сегодняшнего момента. У молодых людей цели не только профессиональные, но и духовные, связанные с непоколебимостью домашнего очага, святостью родного порога, с острой привязанностью к своей малой родине. То же и в Варзуге. Есть целый круг жителей, молодых, постарше, совсем «зеленых». Когда сходятся, только и разговоров о Варзуге, о ее благополучии, об отвращении от всяких напастей.
Что за идеи, что за мысли в этом кружке? Как бы две силы двигаются на село. Как бы две стороны присутствуют в нем. По реке — потоки туристов городского, отдыхающего люда. Заезжают машинами, самолетами в верховья и сплавляются на байдарках, тысячами за лето. По пути бьют все живое — сёмгу, утиных птенцов, глухарок на яйцах. Жгут лес. Истребительный поток.
Другая сила — созидательная. В центре Варзуги рядом с шатровым навершьем возвели телевизионный ретранслятор. И варзужане мгновенно, как один, обзавелись телевизорами. Поморы, уезжавшие в города за зрелищем фестивалей и концертов, смотрят их у себя, среди своих елок. Медленно, мучительно пробираются к Варзуге дороги, приближают село к центрам культуры. И если раньше до района надо было ехать часов десять, то теперь всего пять часов. Пришли в село в изобилии моторы «Вихрь», бензопилы «Дружба», вездеходы «Буран» и, хоть вызывают нарекания поморов частыми ломками, но гудят, звенят, скрежещут на дворах, дорогах и водах.
Одна исконная старина, за которую борются, которой дорожат, которую не хотят упустить, — деревянный Успенский собор на крутом берегу, чье отражение рябит, золотится на синей реке, чей шатер под стать пикам елок, чей резной иконостас пообломан, иконы шелушатся, венцы трухлявятся, а областное управление культуры не торопится спасать архитектурный памятник, внесенный во все хрестоматии отечественной архитектуры. Это и драгоценные песни, от которых сладкой, чудной силой наполняется душа. И умение по-своему, по-поморски срубить дом, сшить лодку.
Другая старина. Тоже исконная, от которой хотят отказаться, — фактория по переработке рыбы, где труд поморских жен такой же, как двести лет назад. Мощь, красота индустрии, научной организации труда, коснувшаяся других рыбных заводов, здесь даже и не снилась.
Кто же они, эти варзужане, ратующие за возрождение села? Что успели сделать?
Инспектор рыбнадзора Валентин Евгеньевич Заборщиков (здесь, в Варзуге, каждый второй Заборщиков). Это его стараниями, многолетними, непрерывными мотаниями по тоням, перекатам, где лодкой, где вертолетом, где просто пешим, в дожди, в бураны, с риском натолкнуться на кулак браконьера, его стараниями открыт в окрестностях Варзуги на реке заказник. Остановлены бесконтрольный поток туристов, их топор, их жакан, их истребляющая сеть и крючок. Перестали кружить у рыбацких тоней пришлые люди.
Его брат, лесничий, Евгений Евгеньевич Заборщиков, — он начал здесь трудное, небывалое дело. Решил остановить пески, поглощающие Кузомень. Засевал их разными видами трав, засаживал разными породами деревьев. Эксперимент удался. Нашли растения, которые могут цепкими сетями корней оплести, остановить дюны. И сейчас в лесничестве закладывается питомник, где станут выращивать черенки ивы. Варзуга, младшая сестра Кузомени, спешит к ней на помощь.
Секретарь сельсовета Геннадий Андреевич Чувин, очень молодой человек, еще во многом неопытный, но весь в хлопотах и заботах о родном селе. Поднять дух, настроение варзужан, вселить в них веру, покончить с унынием. Вот идет он к старому лодочнику, чьи быстроходные челны минуют пороги и мели. Просит прийти в школу, показать на уроке труда свои секреты, рассказать школярам, как ходит в лес выбирать «чурку» — еловый ствол с изогнутым корнем для киля, как шьет борта. Пусть научит молодежь древнему, уходящему в прошлое искусству. Или собирает хор, приглашает на спевки, просит прийти пожилых женщин в ту же школу, на уроке пения разучить с детьми одну-другую поморскую древнюю песню, что забываются, исчезают.
Председатель колхоза Петр Прокопьевич Заборщиков. Он хочет хозяйствовать здесь по-новому. На одной рыбе колхозу не устоять. Нужны фермы. Нужны дополнительные источники доходов. Строит телятник в той же Кузомени, надеясь, что новые рабочие места в откормочном комплексе оживят уснувшее село, задержат молодежь. Зовет мелиорацию в эти болота и дебри, стремясь оживить заросшие лесом стариковские пожни. Посылает бригаду односельчан на промысел морского зверя. И строит, всеми правдами и неправдами, ставит новые дома над Варзугой, ставит фонарные столбы, вешает яркие лампы. Пусть Варзуга после многих недель, проведенных рыбаками на крохотной полутемной тоне, покажется городом.
Варзужане не одиноки. Их понимает район, понимает область. Посильно им помогают. Понимают, что речь идет не просто о сохранении экономики побережья, уникальных ловов, уникального сёмужьего промысла. Речь идет о сохранении очага древней, драгоценной для истории поморской культуры, которая еще не в музее, еще в жизни. Должна остаться здесь живой, развивающейся, связанной со всей остальной страной и неповторимой, как и сам Терский берег.
Хорошо с поморами в их натопленной прибрежной тоне. Хорошо их порасспросить и послушать. И чутко слушать ветер. Тот, ходящий кругами над морем, — «полуночник» или «шелонник», разводящий от устья пресную воду, к которой стремятся незримые тяжелые косяки серебряно-белых рыбин.
Хор варзужан. Серьезные строгие лица. Повязанные туго платки. Цветные передники. Белая печь. Рушник с алой вышивкой. Медный блеск самовара. Поют так, что стало светлее в этой темной предзимней ночи, блеснула смола в старых бревнах:
Плывет с моря судно,
Ронит белы паруса,
Судно голубое,
На нем якорь золотой.
Сяду и поеду
За дальние города,
Где солнышко светит,
Луна никогда.
Александр ПРОХАНОВ.
Мурманская область.